Павловский Посад. Новости

Яндекс.Погода

понедельник, 18 июня

ясно+28 °C

Онлайн трансляция

8 марта наш знаменитый земляк поэт Олег Чухонцев отмечает своё 80-летие

08 марта 2018 г., 11:00

Просмотры: 465


Олег Григорьевич Чухонцев родился 8 марта 1938 года. Его отец был служащим в районной милиции, мать – из крестьян. По признанию самого поэта, именно от неё он унаследовал талант рассказчицы.

bogorodsk-noginsk.ru

Как вспоминает Олег Чухонцев, рифмовать он начал ещё в школе. В 1962 году окончил филологический факультет Московского областного педагогического института имени Крупской, обосновавшись в Москве, не утратил и после трагической одновременной кончины родителей постоянных связей с Павловским Посадом и отчим домом.

Сразу споткнулся о память, едва ...
Сразу споткнулся о память, едва вошёл
со свету в сени, споткнулся на ровном месте:
видно, недавно перестелили пол,
вот и споткнулся, а думал, сказать по чести,
что уже всё! что и память постерлась так,
что даже сердце не дрогнет. Но дрогнул шаг.

Что вы хотите, минуло столько лет, 
что и последний след потерять пора бы 
и на усушку-утруску списать сюжет 
о возвращении блудного сына, дабы 
сын осознал неизбежное наконец, 
что он, по крайней мере, и сам отец.

Вот он, твой дом, согретый сырым теплом, 
шведка-голландка, её изразцы остыли, 
стоя бок о бок теперь с паровым котлом, 
что она здесь: обломок преданья или 
напоминанье о том, что и самый дух 
с дымом уходит, если очаг потух?

Двор и гараж при конюшне, а дальше, там, 
между панельных дылд и хрущоб, теснятся 
остовы яблонь и парниковых рам, 
как за кормильцем хворые домочадцы 
на сундучке своем: не серчай, племяш, 
то же хозяйство, словом, что и пейзаж. 

Много прочёл я книг и прошёл дорог, 
много стальной и медной попил водицы, 
ну а теперь хотел бы на свой порог, 
к притолоке с зарубками прислониться, 
да об одном забыл в суете сует: 
этого места больше на свете нет.

Это огонь невидимый всё пожрал, 
прахом развеял видимое глазами, 
только его языки и его оскал 
знают, какие печи гудят под нами, 
голая пустошь всюду, она же сад, 
тысячелетние тени во мгле дрожат.

Ветром провеять, что ли, и пеплом пасть, 
ветром и пеплом, в мир отлетая лучший? 
Вольному воля – чудищу облу в пасть 
или же к чреслам Отца головой заблудшей! 
Что в этой жизни горше всего, дружок? 
Хлеб преломить да выпить на посошок.

Путь ли бездомный, быт ли наш кочевой, 
каждый в России – калика перехожий. 
Вот и хочу я вырыть колодец свой, 
чтоб человек какой или птенчик Божий 
ковшик нашли с водою, а нет, ну что ж, 
есть еще Млечный Путь и Небесный Ковш. 

 

В разные годы работал в отделах поэзии журналов «Юность» и «Новый мир».

Первая поэтическая публикация состоялась в 1958 г. Составленная в 1960 г. книга стихов «Замысел» издана не была, впрочем, той же участи удостоилась и следующая – «Имя». В 1968 г., после публикации в журнале «Юность» стихотворения «Повествование о Курбском», началась открытая травля поэта в печати, на издание его произведений был наложен негласный восьмилетний запрет.

 

Ещё Полоцк дымился от крови и смрада,
Ещё дым коромыслом стоял в слободе,
Ещё царь домогался злодейств и разврата,
А изменник царёв, как на Страшном Суде,
Уже смелую трость навострил на тирана:
«Аз воздам», – и пришпорил язвительный слог,
И на угольях, дабы озлить Иоанна,
Как на адском огне, пламя мести зажёг.
О, так вспыхнула речь, так обрушилось слово,
Что за словом открылся горящий пролёт,
Где одни головешки чернеют багрово,
Да последняя голь на избитье встает.
Вот он, волчий простор! Месть людей да людишек,
Но безлюдье гнетёт, как в нагайских степях.
Тот испанский сапог натянул, аж не дышит,
Этот русский надел, ан и тот на гвоздях.
Всё остро, нет спасенья от пагуб и пыток,
Все острее тоска, и бесславье, и тьма,
А острее всего этот малый избыток
Оскорблённой души и больного ума.
Но да будет тирану ответное мщенье,
И да будет отступнику равный ответ,
Чем же, как не презреньем, воздать за мученья,
За мучительства, коим названия нет.
Ибо кратно воздастся за помыслы наши,
В царстве том я испил чашу слёз и стыда,
А тебе, потонувшему в сквернах, из чаши
Пить да пить, да не выпить её никогда.
О тебе говорю, потонувшему в сквернах,
Слышишь звон по церквам? Он сильней да сильней,
За невинно замученных и убиенных
Быть позором Руси до скончания дней.
Князь глядит, а в лице у него ни кровинки,
И такая зола, что уж легче бы лечь
Головой на неравном его поединке,
Чем живым на бесчестие душу обречь.
Только вздрогнув, взмахнула дурная ворона
Опалённым крылом, и указывал взмах:
Уповать на чужбину, читать Цицерона,
Чтить опальных друзей и развеяться в прах.
А когда отойти, то оттуда услышать,
А когда не услышать, то вспомнить на слух,
Как надсадно кричит над литовскою крышей
Деревянный резной ярославский петух.

Чем же, как не изменой, воздать за тиранство,
если тот, кто тебя на измену обрек,
государевым гневом казня государство,
сам отступник, добро возводящий в порок?

В эти годы Чухонцев много занимался поэтическим переводом классической и современной поэзии стран Европы, США и СССР, чем и зарабатывал на жизнь, хотя его лирика получила самую высокую оценку ещё в начале 70-х годов XX века (Александр Галич, Наум Коржавин, Юнна Мориц).

Первый сборник стихотворений «Из трёх тетрадей» цензура пропустила лишь в 1976 г., второй – «Слуховое окно» – ещё через 7 лет. Свободным от цензурных искажений стал лишь третий – «Ветром и пеплом» (1989 г.). Затем издавались сборники «Пробегающий пейзаж» (1997), «Фифиа» (2003), книга избранных произведений «Из сих пределов» (2005), поэма «Однофамилец» (2008), в 2014 году вышел двухтомник «Речь молчания» и «Безъязыкий толмач»: в него вошли оригинальные стихи поэта и его избранные переводы европейских и американских поэтов.

Стихи Олега Чухонцева переведены на многие языки мира. Он – лауреат Государственной премии РФ (1993), Пушкинской премии фонда Альфреда Тёпфера, Германия (1999), Пушкинской премии России (2003), поэтической премии «Anthologia», большой премии «Триумф», большой премии им. Бориса Пастернака и множества других. В частности, Олег Чухонцев стал третьим после Александра Кушнера (2005) и Олеси Николаевой (2006) лауреатом национальной литературной премии «Поэт» (2007).

Начиная с первых откликов, критика неизменно подчеркивала связь Чухонцева с магистральными традициями русской поэзии и русского стиха, что, конечно, требует сужающего уточнения. Помимо сознательного «пушкинианства» (вплоть до ориентации на конкретные образцы: «Прощанье со старыми тетрадями», «Поэт и редактор»), Чухонцеву родственны Е. Баратынский, а также поздний В. Ходасевич (последний – слиянием окрылённости и жёстокой прозы, зрительной пластикой и «метафизикой» звука, вслушиванием в позывные разлаженного мира). Вместе с тем специфическая интонация Чухонцева выходит за классические рамки.

Литературная судьба Чухонцева парадоксальна: опережающее несовпадение с эпохой, на которую пришлась юность поэта (не только с официозом, но и с либеральным «шестидесятничеством») – и совмещённость с ритмами «большой» истории; многолетнее видимое отсутствие в литературной жизни – и невидимое влиятельное в ней присутствие; драматичная неосуществленность исходных замыслов — и зрелое их осуществление годы спустя в преображенном духовным опытом виде. В целом: «поражение в правах» творческой личности поэта — и, ценою потерь, конечная победа поэзии.

 

Этот город деревянный на реке,

Словно палец безымянный на руке;

Пусть в поречье каждый взгорок мне знаком

Как пять пальцев, – а колечко на одном!

 

Эко чудо – пахнет лесом тротуар,

Пахнет тёсом палисадник и амбар;

На болотах, где не выстоит гранит,

Деревянное отечество стоит.

 

****

Я слышу, слышу родину свою!

Вдоль ровных лип, вдоль стриженых заборов

Брожу и – хоть убей – не узнаю

Ни тех дворов, ни птичьих коридоров.

 

Здесь дом снесли, тут вырубили сад,

Там под фундамент яму раскопали.

Но дождь прошёл – и в будущем подвале

Ещё ныряет выводок утят.

 

И грустно мне. Каких искать примет?

Я этот город знал не поналышке.

А он другой: ни старых улиц нет,

Ни вечного пожарного на вышке.

 

Так многого вокруг недостаёт,

Что, кажется, терять уже не больно.

И долговязо смотрит колокольня

На кладбище и мельничный завод.

 

На берегу, где высился собор,

Она стоит, как памятник терпенью,

Ни кирпичом, ни камнем не в укор

Своей земле. А день цветёт сиренью.

 

****

В нашем городе тишь да гладь,

Листья падают на репейник.

В оголённом окне видать,

Как неслышно пыхтит кофейник.

 

Ходят ходики не спеша,

Поворачиваясь на гире,

И, томясь тишиной, душа

Глохнет в провинциальном мире.

 

Что он слышит, мой мёртвый слух?

То ль, что городу знать не ново:

Как последний кричит петух,

Как худая мычит корова?

 

В нашем городе тишь да крышь,

Что мы знаем – не знаем сами,

Но за что ни возьмись – глядишь,

Не сойдутся концы с концами.

 

****

Капуста в Павловом Посаде.
Капуста! – и бело в глазах:
на взбеленившемся базаре,
и на весах, и на возах.

Чуть свет затопит мама печку,
и рукава я засучу,
да наточу на камне сечку,
да сечкой в ящик застучу.

Как никогда легко и ясно,
как будто в первый раз люблю:
Чисто-чисто, часто-часто,
мелко-мелко изрублю.

О, та капуста из раймага
того гляди сведёт с ума:
бела, как белая бумага,
бела, как ранняя зима.

Уходит боль... Не оттого ли
стоишь как вкопанный в дверях:
горят, горят огнём мозоли,
стучат, стучат во всех дворах.

Под утро иней ляжет густо
на крыши, взбудоражит сны.
Скрипит, скрипит, как снег, капуста,
и снег скрипит, как кочаны...

По информации Википедии и Facecollection